skarynkina (skarynkina) wrote,
skarynkina
skarynkina

ИОСИФ

Iosif

Написала ещё в прошлом году для шотландского книжкного фестиваля о дедушке. И в день дедушкиной смерти решила вдруг поискать на сайте. Нашла

Мамин папа. Юзук называли его в деревне Перевозы на берегу реки Вилия. Поляк по паспорту. Дедушка умер за три года до меня. 1893-1966. Я знаю его только по воспоминаниям старшей родни. Тётя Ядя, жена маминого старшего брата Эдика, сказала раз о нём, что дедушка был всегда серьёзный, никогда не улыбался.
- Почему? - спрашиваю.
- Ну, бо высшага абразаванія не меў, - говорит тётя.

Но во вторую мировую войну без образования и улыбок спасал дочь своего друга Левинсона. О девочке тётя Яня рассказывала, ещё когда живая была, мамина старшая сестра. Пишу по памяти, все красоты «трасянкі” восстановить не в состоянии:

За дружбу с евреями некоторые в Перевозах называли татуся “жыдоўская лата” (еврейская заплата). Как-то в начале войны прибежал к нам его лучший друг еврей Левинсон и просит:
- Спаси, Янчукович!
Привёл своих коров и дочь, шестилетнюю Соню.
- Няхай пабудзе ў вас, - говорит, - застанецца жывая, вялікія грошы дам. І табе, і тваім дзецям хопіць, і ўнукам.

Это Левинсон прятал Соню, чтобы не попала в гетто. А сам подался искать, куда им бежать. Мамуся испугалась, что если фашисты найдут Соню на гумне, то всю семью расстреляют. Семеро детей, ещё тётя Генуэфа с нами жила, татусева сестра. Но татусь никого не слушал, девочка осталась. Она была как ангел с неба. Такая белая, откормленная, платье, как у куклы, всё в кружевах. Носочки белоснежные, туфли лаковые. Не то, что мы босые. Ноги збитые. Самы худые. Мы ходили тайком к Соне на гумно играться. Через две недели Левинсон снова прилетает, ещё сильнее напуган:

- Янчуковіч, вязі яе ў Лебедзева!
Это примерно 30 километров от нас, там не было гетто. Татусь повёз с тётей Геней. Мамуся говорит ему перед этим:
- Бацька, што ты робіш? У цябе ж сям’я!
- Усё будзе добра, матка.

И поехали. Они с тётей будто бы папа и мама девочки. Её завернули в тряпки, чтобы и видно не было, что совсем не похожа на них. И через немецкие посты как-то провезли в Лебедево. Там Левинсоны прятались в каком-то доме на чердаке. Но один местный их выследил. Говорит Левинсону:
- Дай мне золото, я тебя не выдам.

Левинсон дал ему денег, а тот всё равно сдал фашистам. Семью Левинсона вырезали всю.

Татусь всё то время, как было в городе гетто, носил знакомым евреям поесть. Через забор перебрасывал. Если бы фашисты, не дай бог, заметили, расстреляли бы сразу”.

Всю сознательную жизнь собираю образ дедушки. Его дружба с евреями, к которым местные относились без особого уважения, рисует дедушку человеком без обывательских стереотипов. Дедушка и дружил с евреями, и работал на них. Возил продавать их кудель, льноволокно, пеньку, тресту в соседние Островец, Вилейку, Ошмяны. Землю арендовал у своих лучших приятелей Гуталя и Сруля. Это тётя Мария, мамина средняя сестра, рассказывала:
- Гуталь і Сруль часта да дзядулі прыходзілі. Помню іх ў адзінакавых плашчыках, як ідуць па нашай вуліцы. Яны заўсёды разам хадзілі. Многа хто да татуся прыходзіў. І жабракі хадзілі. Татусь быў такі, што кожнага пакорміць. З гароду нешта даваў. Хлеб даваў. Яго паважалі. Добра помню такі выпадак. Мы бульбу выворвалі, і ён стаміўся. Каля дарогі атдыхнуць прысеў. І ўсё едуць-едуць вазы па брукаванцы, мужыкі шапачкі здымаюць. Здароваюцца. Усе яго ведалі і шанавалі. Увесь раён. Як татусь казаў:
“Я мог прыйсці ў любы дом і папрасіць любую суму грошай, і ніхто б не запытаўся нашто яна табе і калі аддасі”.

- Значит ему безмерно доверяли? - спрашиваю, уже зная ответ.
- Бязмерна. Ён сам нічога для людзей не жалеў. Дзверы ў нашу хату для ўсіх былі адкрытыя. Усім хапала месца. Прыносілі ахапак саломы, слалі на пол, укрыцца нешта давалі. Раз на Вельканоц (католическая пасха), мы дзеці чакаем татуся і мамусю з касцёла такія галодныя. Дванаццаць, час, два. Толькі ў тры прыехалі яны. Бо ўжо касцёл гарадзскі закрылі камуністы. І бацькі ездзілі свенціць яйкі ў дальні. Вось ужо накрылі на стол. Глядзім у акно, а там салдацікі кучкай стаяць. Кожную вясну салдаты прыязджалі ў вёску рваць лёд, каб не знесла мост. Татусь кажа: «Ідзі, пазаві». Я пазвала.
- А их много было?
- Шесць і сем. Як жа яны пелі «Бродягу»!
- А спойте.
- “Густой, неведомой тайгою,
сибирской дальней стороной
бежит бродяга с Сахалина
звериной узкою тропой”.
- Красиво.
- А галасы высокія, а хлопцы стройныя. Нашы ж мясцовыя бясіліся, злаваліся з рэўнасці, што мы з імі дружым.

Но дедушка, несмотря на безупречную характеристику, расплывался в моем воображении. Поэтому я попросила маму рассказать об одежде её папы. Так узнала, что повседневные рубашки его были в полоску и праздничная белая. Имел он три костюма: чёрный, серый и чёрный в полоску. Часы на цепочке в кармане жилета. Одетый дедушка сразу приобрёл живые черты.
- А туфли у дедушки были выходные? - спрашиваю у мамы.
- Былі. Помню ў Бронюся свадзьбу. Бронюсь - сусед праз вуліцу. І мамуся сшыла сукенку. Шоўк колеру чырвонай цэглы (цвета красного кирпича). На гэтай свадзьбе мамуся з татусем танцавалі танга. А ў татуся выпраўка. Галава акуратная. Стрыжка роўная. Ад гэтага танца і музыкі, а там гралі цымбалы, акардэон, скрыпка, трубачка, было нейкае здранцвенне (онемение).

Я ношу с собой в кошельке фотографию дедушки. Там дедушка молодой, усатый. Снимок чёрно-белый. Но я знаю, что глаза прозрачно-голубые. Все семеро детей в разной степени переняли цвет отцовских глаз. Внуки тоже. Особенно старший двоюродный брат Вова голубоглазый. Именно Вова рассказал о том, как дедушка умирал. Перед смертью попросил сигарету. Я сразу вспомнила Антона Чехова. Чехов перед смертью просил шампанского. Выпил, отвернулся к стене и умер. Так и дедушка захотел на прощанье то, что любил, что отвлекало от забот.

- С утра ўсе пасабіраліся, а дзед ляжаў, - рассказал Вова, - помню адзелі яму белае бельё. Кальсоны белыя. Тады яму свечку запалілі. Тады ён кажа: “Дайце мне закурыць”. Тады сталі цёткі: “Ды нельзя”. А ён: “Я сказаў дайце мне сігарэту”. Прыпаднялі яго на падушке. Далі нейкую сігарэту. Пакурыў. Пасядзеў троху і начаў задыхацца ўжо. І тады вызвалі скорую помашч, каб кіслародную падушку прывязлі. Я ўсё глядзеў у акно, чакаў, калі ж ужо тая скорая помашч прыедзе. Прыехала, але нічога ўжо яны. Кароча, і памёр ён. Тады тры дня ляжаў. А было жарка. Канец мая. Цукровіца ўжо пацякла, дык вату падкладывалі пад галаву. Гэта з Польшчы ждалі сястру яго. Гэту цётку, курыла каторая Беламор.
- Марыня, - подсказываю.
- Ну. Моцна смаліла яна. І тады пахаранілі дзеда, і пашлі кошыкамі рыбу лавіць.
- Не. Ты расскажи, как бабушка по дедушке голосила. Ты обещал.
- Ну, я ж і гавару, як прывязлі на кладбішча, там паставілі ўжо гроб. І бабуля начала завываць такое, як песню. Як началі ўсе плакаць. Мне так было эта страшна, што я паляцеў хавацца ў акопы.
- Именно из-за голошения её?
- Ну. Не знаў, што робіцца.
- Ты никогда не слышал такого раньше?
- Не слышаў. Я ж малы яшчэ быў. 6 лет. А яна ж плакальшчыца была.
- Может помнишь, как бабушка голосила?
- «А на каго ж ты мяне пакінуў
аай
А тут усе сабраліся а ты ляжыш
аай».

Тады ўжо мусі мяне нехта прывёў. А на втары дзень пашлі рыбу кошыкамі лавіць. Мянтузоў плотак”.
Дедушка был бы не против такого продолжения своих похорон. Он и сам любил рыбачить.
Tags: публикация
Subscribe

  • ДВА ТЕКСТА

    на этой неделе один за другим опубликовались. Пра беларускую мову і polskie czytanie. Но только пра мову трэба перакласці. А часу вольнага амаль не…

  • В «НОВОМ МИРЕ»

    никогда не печаталась но вот в свежем номере появилась рецензия на «И все побросали ножи» с раскатистым тройным «р» в названии: «Мерцающий мир…

  • ПОДБОРКА НОВЫХ СТИХОВ В НОВОМ НОМЕРЕ ЖУРНАЛА "ФОРМАСЛОВ"

    с предисловием московского поэта Михаила Квадратова: "Настоящих часто приходится читать не один раз, приглядываться, разархивировать. Таня…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment